Рыболовный флот и политическая воля: интервью с капитаном дальнего плавания

17 ноября ему исполнилось 89 лет. В интервью «Новому Калининграду» ветеран рассказал о своей жизни, море, работе капитана и о том, что он думает о перспективах возвращения в регион рыболовного флота.

– Равиль Халилович, расскажите о своём детстве. Где вы родились?
– Я родился в Москве. Будете смеяться – чуть ли не на Красной площади. Родился в 35-м году. Когда началась война, мне было 6 лет. Я вот сейчас вспоминаю, что, когда немцы пришли, находились в 40 километрах от Кремля, в Химках, до моего сознания детского доходила тревога. Как бомбоубежище было в подвале у нас. Как мать меня ловила: я убегал вместе с бригадой, которая лазила по чердакам и крышам – зажигалки скидывали щипцами. И я там в этих подвалах и на крыше тоже. Мать видит – убьют, говорит. Ну вот это война. В детском сознании она такая.

В День Победы, 9 мая, мне было 10 лет. И я этот день праздновал, как и все москвичи, на Красной площади. Я там рядом жил: у меня дом был у памятника Юрию Долгорукому. Пришел отец с фронта, слава богу, дядька живой пришел. Мать отцовскую шинель перешила – мне шинель сделала. Я так стеснялся. Господи, какая шинель, говорю. Ну, тогда было время такое, тяжёлое. Мы ходили в бурках, знаете, ватных таких, вместо валенок. Мы на коньках катались, пацаны, на этих железных прутьях. А мать перелицовывала старые пальто. Вот и как сейчас я помню, перелицовывала и делала что-то новое. Ну она рукодельница была, работала в магазине продавцом одежды. Я через это прошёл. Были эти вот кресты, переклеенные окна, осколки, вот, собирал, они теплые еще были. Я всё помню отлично.

Пять лет назад мы поехали с женой навестить мою сестру, она в Москве жила, в прошлом году умерла, ей 93 года было. И пришли на улицу Горького (сейчас Тверская), в центр, вот она – Красная площадь. Я говорю: «Пошли в дом, где я родился». А жил я в старинном доме, на нижнем этаже там была филипповская булочная, пирожки продавали. На нижнем этаже был ещё ресторан «Астория», а потом стал ресторан «Центральный». Приходим, и, к моему большому сожалению, дом этот оказался закрыт, шёл ремонт. Я со двора, думаю, зайти. А туда не пускают. Так что хотел я побывать и показать супруге этот дом – и мы не попали. Не знаю, соберусь еще или нет съездить, может быть и соберусь – силы пока есть.

– Вы жили в центре Москвы, но в итоге выбрали судьбу моряка. Как так получилось?
– Сначала я работал на Центральном телеграфе на ул. Горького – пошёл туда учеником связи в 15 лет, когда паспорта еще не было, – отец устроил. Надо было семье помочь материально, вот и я пошёл работать. И после того, как я получил трудовую книжку, через месяц только получил паспорт. Стал за время этой пятилетки самостоятельным, без институтов, без курсов. Министр связи СССР Псурцев присвоил мне даже звание инспектора третьего ранга.

Телеграф – военный объект Советского Союза: там часовые с винтовками стояли, шесть проходных было, и вообще туда было сложно пройти. Эти все годы я самостоятельно изучал специальность техники связи. Быстро освоил всё что надо, как губка. И одновременно ещё учился в школе рабочей молодёжи, чтобы получить аттестат зрелости, и я его получил.

Меня должны были в армию призвать, но военкомат дал отсрочку по возрасту: «Мы тебе даем отсрочку от призыва. Ты год отучишься, получишь аттестат зрелости, и мы тебя заберем в Московский округ связи. Будешь учиться у нас в академии». То есть они меня хотели сделать связистом.

А я на ступеньках телеграфа увидел пацанов с наклейками «Одесское мореходное училище». Спросил, откуда они. Говорят: «Да вот, мы приехали в отпуск». Наклейки мне так понравились... Короче, собрал документы и уехал. Тётка матери сказала: «Тамара, ты не волнуйся, всё равно не поступит – вернётся назад». А я взял и поступил. Приехал, сдал экзамены. Они говорят: «Жди решение мандатной комиссии о зачислении». А когда там увидели, что я приехал с производства с трудовой книжкой, вопрос был снят – сразу зачислить, справку выдать, чтобы я мог увольняться и возвращаться. Ну, там еще есть детали такие интересные, конечно.

Не то чтобы я там обманул тех, кто надеялся, что я буду работать на связи. Для меня было важно то, что Одесское училище дает форму, одежду, питание бесплатно. То есть на 3−4 года я был, как говорится, обеспечен. Я просто с матери снял заботу. Приезжал на каникулы, вот и всё.

– Как вы попали в Калининград?
– В 1958 году я закончил Одесское мореходное училище. Там нас распределяли в разные места: и на Дальний Восток, и в Бухту Преображения. У меня были показатели учебы очень хорошие, мне дали право выбора, куда ехать. Я говорю: «Хочу в Ригу». Мы до этого в 1956 году в Ригу приходили на практику и стояли. Там учебный парусник «Тропик» был для курсантов, на котором проходили первую плавпрактику, – я на реях там лазил. Но мне говорят: «В Риге есть своя мореходка, туда разнарядку не получили. Хочешь в Калининград?». Хочу. Вот так. И приехали сюда, в эти развалины. Мы как молодые специалисты имели право на жильё. А какое жильё, когда всё было развалено? Где-то сняли койку, четыре человека, за койку платило управление.

С этого начинался Калининград. Развалины. Сейчас я сравниваю: с 58-го года 60 лет прошло. Конечно, думается, что все-таки мы со своей стороны внесли свою лепту в его восстановление...

<...>

– Вы связали свою жизнь с морем, были капитаном дальнего плавания. Сколько времени ходили в море?
– 35 лет. Я, закончив в Одессе училище, сразу посчитал, что этого мне мало, надо совершенствоваться. Поэтому уже имея семью, имея деточек, пошел опять учиться и закончил КВИМУ. Вот так вот у меня, видите, прокрутилось. Мне кажется, это очень быстро, а на самом деле это очень долго.

В Австралии только не был и на Северном морском пути. Когда мы шли на Дальний Восток, огибали Африку, проходили Маврикий, шли дальше – Австралия оставалась в стороне. Там не было ничего интересного: ни рыбного промысла, ничего. А так везде был. И в Африке – малярию там схватил. Меня трясло, потом откачивали. В общем, посмотрел я много чего, конечно, много осталось в памяти и хорошего, и плохого. Но в основном Канада и Европа, Скандинавия, Германия. Они, Германия, нам, слава богу, тогда здорово помогали – строили суда, которые нам хорошую службу послужили. Это, как говорят, если сделано по-немецки, то сделано аккуратно и точно.

Море – это не подарок. Не из-за штормов и прочего. Не подарок – что ты оторван от нормальной жизни. Вот сейчас: пошел, как говорится, пивка попил, пошел куда хочешь. А там нет – левый борт, правый борт, всё. Задача работать и зарабатывать. Бывают же «прогарные» рейсы, когда ты приходишь без ничего – рыбы нет или что-то сломалось. Так что по-всякому можно расценивать это время. Некоторые мои коллеги, друзья, товарищи сумели вовремя остановиться. Родили детей, чего-то добились и говорили – хватит. Искали работу на берегу, чтобы побыть с семьей. А некоторые до упора, пока флот не развалился, когда у нас фактически перестала существовать в области рыбная промышленность.

Считают, что море – это обезьяны, пальмы, ананасы... Но это тяжкий труд, особенно на СРТ, который стоит в Музее Мирового океана. <...> великолепные суда, которые выдерживали практически любой шторм, но там помещалось по размеру всего 24 человека. И, естественно, учитывая его габариты и механизацию, в основном был ручной труд. Условия очень тяжёлые, их надо было преодолеть. Ну, так закалялись моряки и физически и морально. Это никому не во вред было.

<...>

– Трудно ли быть капитаном?
– В море, особенно на рыбалке, в сложных ситуациях всяких – аварийных, штурмовых – смотришь на мостик, а там капитан. Надеешься: он поможет. И вот когда становишься капитаном, когда уже сам за всё отвечаешь – за пароход, за людей, за груз, – тогда страх пропадает. В кодексе торгового мореплавания сказано одно: капитан в море является единоначальником. То есть вот правый борт, левый борт – это территория твоей страны. Всё. И здесь ты можешь роды принимать, можешь женить...

В Лас-Пальмасе у нас погиб матрос. Я был в городе, прихожу, смотрю: около парохода – полиция. Оказывается, матрос упал и разбился. Смерть. А его же надо было домой привезти. Мышковский, как сейчас помню. Мне перед родственниками было очень тяжело.

В Африке, когда арестовывают судно российское, в яму так называемую сажают капитана – не кого нибудь. Были случаи, сажали за какие-то разные разности. Да, не погибали, но в яме некоторым капитанам приходилось сидеть – у них такие законы, капитаны отвечают за всё. Нас закалило, что стоишь на мостике, люди на тебя ориентируются, от тебя зависит, особенно на рыбалке, выполнение плана – а это зарплата. И, если что, кто виноват? Ты будешь виноват. Отвечай и за зарплату, и за жизнь людей, и за безопасность, за всё. Вот так вот, а как иначе?

И вот это вот всё идёт и по жизни, по повседневной жизни. Вот кончилось море – начался берег, а ведь шлея-то остаётся. Вот так она у меня и есть. Я привык отвечать сам за себя и ненавижу людей, которые ссылаются на обстоятельства.

– Чем вы занимались в Ассоциации морских капитанов?
– Вот 2000 год. Я в то время занимал достаточно активную позицию именно от лица этой организации. То есть они мне доверились, они меня выбрали вице-президентом. Они знали мои мысли, мой характер. И было время, когда ещё на площади, где памятник Ленину был, с трибуны выступал. Вплоть до того, что заказывал передвижную машину с усилителем микрофона, чтобы организовать всё, за свои деньги. Активная была публика: много чего там говорили, много чего писали. Это было время двухтысячного года и даже раньше. Мы боролись за флот, а флот уходил через каких-то подставных лиц, комсомольских работников... Такие фигуры разные, которые флоту были неизвестны, но вдруг стали владельцами-собственниками. Боролись за свою медсанчасть и за Дворец культуры рыбаков. Результат какой? Никакой. Потому что не было рычагов...

Я преподавал лет пять в КВИМУ. Сначала был начальником производственной практики, отправлял курсантов на практику – а это было очень сложно. Им практика нужна для того, чтобы дипломы получать, а на чем проходить практику? Нет флота нигде. И это была такая адская работа, чтобы парней этих молодых куда-то воткнуть, чтобы они наплавали. А потом капитаном-наставником я стал работать, выпускников обучать плаванию в ограниченной видимости. Капитаном Ассоциации стал.

Ещё мы в Ассоциации морских капитанов собирались, писали мемуары. Знаете, я сейчас с Музеем Мирового океана поддерживаю контакты, чтобы то, что мы написали, осталось в этом фонде для потомков. Потому что то, что мы написали, не напишет ни Мамин-Сибиряк, ни Новиков-Прибой, никто. Это, знаете, своё, от души.

<...>

– Знаю, что вы занимались фотографией...
– Да, кроме всего прочего. После войны у нас было очень много трофейных вещей, в том числе фотоаппаратов дешевых разных. Я занимался фотографией и ходил в Дом пионеров. И у меня остались фотографии раннего детства, особенно чёрно-белые – тогда же не было цветных, – вот с этих трофейных аппаратов. Я их сумел сохранить. И друзья мои, которые сейчас остались ещё живы, говорят: «Ты собери, мы сделаем тебе видеоролик о твоей жизни, начиная от того, как ты родился, и кончая сегодняшним днём».

И они сделали. Фотографии, когда я с отцом маленький, как я учился, как я был курсантом, как на паруснике по мачтам лазил и какой я капитан дальнего плавания. Экватор пересекал и по морю, и по воздуху на самолёте. Очень много увидел всего, как раз в то время, когда у нас за границу попасть было непросто, прямо скажу. Но у нас был паспорт моряка, и мы увидели вокруг себя то, чего многие не видели никогда. <...>

– Равиль Халилович, вам исполняется 89 лет, у вас интересная замечательная жизнь. Что, на ваш взгляд, самое главное в ней?
– Самое важное в жизни – никогда не изменять самому себе. Быть собой, быть искренним. И никогда не продаваться.

Полный текст интервью на сайте «Нового Калининграда»